Я снова беру ручку, обмакиваю её в своё больное, кровоточащее сердце и пишу тебе, Шушик, несколько строк, пишу, Аветик Исахакян.
Почему я пишу, что заставляет меня писать? Любить — я не люблю тебя, ненавидеть — я не ненавижу тебя, но ты в моей душе — как тяжёлый сон, как несчастье, как кошмар. Я хочу поглотить тебя, я хочу убить тебя тысячу раз, возродить — убить тебя снова. Жить вечно и убивать тебя вечно, но я не могу этого сделать, я бессилен, всё моё существо прекрасно, и самое жалкое — я всё ещё в твоих объятиях. Что я могу сделать, как мне освободиться? Иногда я ненавижу тебя, как чайка, а иногда люблю, готовый целовать твои ноги, но когда я вспоминаю прошлое, я становлюсь вихрем.
Не ищи в этих строках какой-то мысли, какой-то смысл. Я пишу почти в полубезумии, и до самой смерти не напишу тебе ни строчки и не посмотрю тебе в глаза, Бог свидетель. Я буду плакать перед тобой в последний раз и проклинать тебя, проклинать, проклинать все твои святыни, потому что ты осквернил мои святыни, потому что ты изгнал мою самую преданную любовь, как собаку, потому что ты мучил меня, сделал меня мучеником, бесконечно.
Но сейчас я плачу, и кровь капает из моего сердца. Иди, шиш, да пребудет с тобой Бог, живи ради своих детей. Не проклинай меня. Никогда, никогда не вспоминай моего имени, и нигде, нигде, не с человеком. Умоляю тебя. Похорони меня для себя навсегда, никогда не смотри на меня, дай мне честное слово, чтобы сделать это. Пусть я буду для тебя совершенно несуществующим, нерожденным человеком. Моя душа содрогается, когда я думаю, что ты когда-нибудь вспомнишь обо мне. Нельзя вспоминать в этом храме имя другого Бога, которому этот храм не поклоняется, которому не «повинуется». В этом храме не следует устанавливать алтарь или изображение другого человека. Пусть я буду вне храма твоей души — я там чужой, неузнанный…
УВЕРЯЮ ТЕБЯ
Я ОТНОШУСЬ К ТЕБЕ ТАК ЖЕ;
ТЫ УМРЕШЬ ЗА МЕНЯ, УМРЕШЬ…
ВЫЙДЯ, Я ПОЦЕЛУЮ ТВОЮ МОГИЛУ И ОТПРАВЛЮСЬ НА ПУТЬ…
К НОВОМУ БОГУ…
К НОВОМУ БОГУ…
Аветик, 1904